Приснилось
Приснилось мне, будто бы я, будучи членом вооруженного отряда, вместе со своими товарищами спускаюсь в канализацию, причем сам спуск выглядел так, словно мы идем скорее в метро или в какое-то другое похожее место: очень широкая лестница, темнотища хоть глаз выколи, и при этом ни у кого нет ни единого фонаря. Наш отряд был вторым, первый спустился незадолго до нас. Спускались в полной тишине, никто не разговаривал, не кашлял, не сплевывал, и я точно знал, что хранить тишину – это не приказ. Тишиной был объят весь окружающий мир.
Спускались неторопливо, уверенно, с пустыми руками, забросив оружие за спину. Через плечо у каждого – сумка с боеприпасами. В ухе у каждого – наушник, к шее прижато переговорное устройство. Темно и тихо. Идём.
В наушнике внезапно раздаются звуки, сперва неясные, затем все более отчетливые. Сразу несколько голосов, это говорят те, кто спустился в канализацию раньше нас. Голоса лишены всяких эмоций и интонаций, звучат спокойно, даже безжизненно.
- Назад.
- Все назад.
- Где мой дробовик.
- Надо уходить.
- Назад.
- Назад.
- Где мой дробовик.
Мы останавливаемся, и я едва ли не против воли начинаю искать дробовик. Я знаю, что у меня есть пистолет, за спиной – автомат Калашникова, но почему-то ищу в сумке дробовик, натыкаясь на обоймы и гранаты. Голоса в наушнике сливаются в одну сплошную массу, звучащую неприятно, тошнотворно. Мы замираем.
Из темноты, будто бы выходя из-за невидимого угла, появляется нечто бесформенное, огромное, хлюпающее, и я вижу, что этот странный серый ком состоит из человеческих конечностей. Туловища, ноги, торчат руки и изломанными, искривленными в агонии пальцами. Торчат головы. Головы смотрят. Головы говорят, безжизненно и равнодушно выталкивая слова. Некоторые уже мертвы и молчат, но рты разинуты, глаза распахнуты.
- Все назад.
- Уходим.
- Где мой дробовик.
Мы начинаем отходить. Не бежать, а отходить, молча, неторопливо, спинами вперед, не сводя глаз с этого кошмарного человеческого кома, в котором плоть перемешалась с форменной серой одеждой, в каждой складке которого омерзительно хлюпает кровь. У меня в руках пистолет, мои соратники держат серое нечто на прицеле: у кого автомат, у кого винтовка с оптическим прицелом, у кого-то даже был гранатомет. Но никто не стреляет, не кричит, даже не шепчет. Как один отступаем.
Мы шли быстрее, чем эта живая мешанина из человеческих тел, поэтому когда в спины нам ударил тусклый дневной свет, твари мы уже не видели. Выбрались на поверхность, оказавшись почему-то на очень широком виадуке. Разбрелись, уже не думая, что кто-то может напасть со спины. Я оглядываюсь вокруг. Город как город, серый, будто после дождя, низкое свинцовое небо. Воздух теплый и отдает сладковатым запахом гнили. И вокруг – сплошная, уверенная, будто всегда здесь была, атмосфера безумия. Безумие везде, за каждым углом, в каждой стене, в каждом зерне асфальтовой крошки. Безумие готово прыгнуть и вцепиться в горло.
Я подошел к ограде виадука, чувствуя непреодолимое желание прыгнуть вниз. Лететь долго, виадук высокий. Перегибаюсь через перила, гляжу вниз и понимаю, что я не первый, у кого возникло такое желание. Там и сям на асфальте вижу размазанные красные то ли пятна, то ли комья. Кому-то безумие уже рухнуло на плечи и вгрызлось в затылок.
В городе никого нет. Совсем никого. Через секунду я понимаю, что это не так, потому что оказываюсь в какой-то казарме, сидя на нижней койке наров. Места мало, тесно, но народу много. Напротив в черной майке, трусах и сапогах сидит какой-то парень с очень коротко постриженной головой, чуток небритый, с крупными зубами и каким-то наивным выражением лица и что-то рассказывает, то и дело называя себя дураком, но не в том смысле, что глуп, а в том, что он в минуты опасности полностью теряет инстинкт самосохранения и вообще мало соображает.
В этом месте я проснулся.





